Казалось, филармонию построили вокруг него

В Курганской филармонии прошёл вечер памяти её художественного руководителя Сергея Потапова, более тридцати лет возглавлявшего творческий коллектив. Прозвучало много слов и ещё больше музыки, а здесь — личные воспоминания о нём.

***

Когда мы с Сергеем Сергеевичем впервые увидели друг друга, он пробыл художественным руководителем филармонии дольше, чем я прожила. До его семидесятилетия оставалась пара месяцев, мне было двадцать. Два поколения разницы.

Нас свела моя работа. Редактор дал задание написать текст для постоянной рубрики «Жизнь замечательных вещей» — очередной замечательной вещью должен был стать тот самый знаменитый Steinway. Рояль, на котором играла Элисо Вирсаладзе.

Мне было двадцать, и я как раз передумала заниматься журналистикой. Оставалось только сказать коллегам в редакции и доучиться в вузе, чтобы больше никогда не работать по специальности. С учебой проблем не возникало, учиться я всегда любила, и все равно чему. Но как же я боялась говорить с героями и даже коллегами. Лично, по телефону — неважно. Настолько, что когда ужасно простудилась и могла только шептать, была искренне рада.

Номер Сергея Сергеевича мне дал Александр Юрьевич. «Пять минут позора. Задашь вопросы, напишешь текст и закончишь со всем этим», — говорила я себе. «Приходите завтра, вы должны увидеть наш «Стейнвей»», — сказал Сергей Сергеевич. Он, конечно, хотел как лучше. Я надеялась до конца дня сломать ногу.

Не сломала, поэтому мы встретились. Мне было двадцать, а выглядела вообще как ребенок. Я ни черта не знала о роялях — марки Steinway и в принципе. Не знала даже, что в филармонии их два, постарше и помоложе. Вряд ли я задала хотя бы один умный вопрос. Он много лет пробыл художественным руководителем, сам был отличным пианистом — и ему искренне нравилось меня образовывать.

Ему нравилось объяснять, почему эти рояли такие дорогие, как появилась фирма и каким должен быть хороший инструмент. Он ответил на все вопросы и ни разу не изменился в лице, если не считать улыбок. Ему нравилось, что я спрашиваю, что я ничего не знаю, но хочу узнать. Потом он проводил меня к настройщику, чтобы я могла увидеть рояли. «Какие красивые», — сказала я, и оба улыбнулись.

Я задержалась в журналистике не только из-за Сергея Сергеевича. Но тогда я наконец-то поняла, что мне говорили преподаватели и коллеги: ты никогда не будешь знать больше героя, да и не надо. Твоя задача — спросить, что знает он.

После этого мы виделись несколько раз в год, когда Сергей Сергеевич проводил пресс-подходы для журналистов. Всегда в черном, всегда в очках с тонированными линзами. На пальцах кольца или перстень с черным камнем. Однажды он барабанил по столу какой-то мотив, чтобы проиллюстрировать мысль, и я подумала: «Какие красивые руки». Мне нравился его кабинет: картина над столом, немного помпезный диван, интересные безделушки и книги в шкафу.

Мне казалось, что они совсем не меняются со временем — и Сергей Сергеевич, и кабинет. Казалось, что Сергей Сергеевич был всегда, а филармонию просто построили вокруг него.

Иногда он полушутя спрашивал, как привлечь молодежь на концерты, и я каждый раз с улыбкой пожимала плечами. Я писала про фестиваль Элисо Вирсаладзе, фестиваль имени Шостаковича, «От Востока до Запада», «Симфониаду» — но ходила туда по редзаданию. Не любила классическую музыку.

Я только один раз слышала, как он играет. Они тогда репетировали «Зимний путь» с Павлом Табаковым. 

Я смотрела и слушала, как играет Сергей Сергеевич. И понимала: наверное, я все-таки люблю классическую музыку. По крайней мере, Шуберта. По крайней мере, в правильном исполнении.

Недавно я была на вечере памяти и узнала про Сергея Сергеевича больше, чем за все время. Он знал французский, увлекался живописью, любил животных, носил не только черную одежду и, кажется, умел играть на гитаре.

Иногда мне кажется, что Сергей Сергеевич все еще в своем кабинете. Надо просто вспомнить, как туда попасть.