Музыковед Жанна Питерских: «Хочу, чтобы курганцы стояли в очереди за билетами в филармонию»

Жанна Витальевна — неотъемлемая часть культурной жизни Кургана. Она ведет концерты, преподает в музыкальном колледже, разрабатывает образовательные программы для детей. Подводить итоги пока рано, но ей точно есть, о чем рассказать.

— В сентябре вы стали заслуженной артисткой Курганской области. В очень торжественной обстановке, на Дне города. Как это ощущалось?

— Я сильно волновалась. Стояла и думала: «Лучше бы я провела эту церемонию». Мое имя называют, и у меня сердце колотится. Губернатор такие добрые слова сказал, я еще больше заволновалась. Муж сказал, что ни одной нормальной фотографии нет, потому что у меня везде хлопотание лицом. Эмоции переполняли, конечно. Это так приятно, когда полная площадь аплодирует.

— Вы уже довольно давно заслуженная артистка России. Это звание воспринимается по-другому?

— Заслуженной артисткой России я стала довольно давно, в 39 лет. Тоже очень волновалась. Не умаляю важность того звания, но очень дорого и ценно получить награду именно регионального значения.

Все-таки большая часть душевной и творческой работы посвящена Зауралью. Мы даже меньше выступаем в городе, чем в области. По селам отдаленным ездим.

— Для вас награда значила признание заслуг?

— Нет, скорее подтверждение огромного фронта работы. У меня стаж очень большой, почти сорок лет. При этом я уверена, что звание заслуживает каждый сотрудник.

Принято говорить: «Все должны на тебя равняться». Не надо. Я считаю, каждый достоин наград и побед. Не только в филармонии — в театрах, музеях, библиотеках. Немного даже неудобно, что выделили именно меня.

— Кто такой музыковед? Объясните, пожалуйста, для тех, кто не совсем понимает.

— Если коротко, музыковед — это посредник между музыкой и слушателем. Профессия теоретическая: многие музыковеды преподают в музыкальной школе, колледже, консерватории. Другие работают в филармониях.

— Как вы стали музыковедом? Довольно редкая профессия.

— Я готовила себя к фортепианной карьере. Училась в музыкальной школе, но преподавательница заметила, что я сильно зажимаюсь возле инструмента. Сказала: «Может, не нужно тебе становиться музыкантом? На экзамене будешь сама себе оценки портить».

И я пошла в музыкальный колледж на теоретическое отделение. Думала, что буду преподавать или пойду в театральный. Мама говорила: «Какой театральный? Зачем? Давай на теоретический в консерваторию».

В филармонию я попала благодаря Александру Ивановичу Фадееву, он преподавал у меня в музыкальном колледже. Я была на третьем курсе консерватории, и тут он звонит: «Жанна, музыковедов нет, выручай. Переводись на очно-заочное и приезжай».

— Помните первый концерт?

— Мой первый концерт был в красном уголке какого-то завода. Там рядом общежития были, и вот они пришли в тапках, халатах и трико. Надо что-то рассказывать. А я кроме пафосного: «Для вас выступает заслуженная артистка филармонии» ничего не могла придумать. Так и выходила.

Однажды надо было вести концерт Леонида Сметанникова. Оперный певец, баритон, все его по телевизору видели. Ладно, думаю. Объявила и ушла, объявила и ушла. Он мне за кулисами говорит: «Почему вы меня не приглашаете на сцену?». Я попробовала выйти и какой-то там жест сделать. И он спрашивает: «У вас совсем некому вести концерты?» Надо было по-эстрадному, похлопать там. Нас такому не учили, я была очень академичная девушка.

Другой важный урок мне дал Наум Штаркман. Очень известный был пианист. Он закончил произведение, публика аплодирует — и я, наученная нашими режиссерами, уже выхожу на сцену объявлять следующий номер. Он мне потом сказал: «Это же мои аплодисменты. Не выходите на сцену в это время, не бойтесь пауз».

В общем, первые несколько лет были сложными. Даже думала, что это не мое. Потом раскрылась.

— Вы отдали музыковедению много лет. Как оно на вас повлияло?

— Профессия музыковеда мотивирует постоянно читать, искать новое, работать с источниками. Стыдно чего-то не знать. Во время программы кто-то что-то спросит, и ты не можешь ответить — это ужасно, для меня это позор. Прямо пунктик: надо прямо все-все-все охватить по теме.

Теперь хотя бы интернет есть, раньше библиотека Югова была родным домом. Сейчас обижаются на меня, наверное: хожу не так часто. Тогда я неделями, месяцами вынашивала программы. Сейчас могу почти ничего не писать — все уже есть в голове. Просто проверяю себя.

— Музыковеда с вашим опытом можно критиковать?

— Можно, конечно. Нельзя почивать на лаврах и жить в счастливом неведении, если делаешь что-то не так. Раньше нас довольно жестко критиковал Сергей Сергеевич, у него был эталонный вкус. Мог вызвать и сказать: «Это что такое было? А это что? Что за платье вы надели? Спина открытая, оркестр смотрит на вашу спину». И ты: «Да-да-да, спасибо, Сергей Сергеевич». Отношусь к такому с пониманием, взгляд со стороны должен быть всегда.

— Музыковед может позволить себе субъективность?

— Личную интерпретацию — наверное, да. Возьми пять пианистов, попроси сыграть одну и ту же мелодию Шопена, и у каждого она будет отличаться. Мне кажется, это может быть интересно для публики: вот что я здесь почувствовала, вот что я здесь вижу.

— К музыковедению будто бы есть два подхода. Первый: упрощать материал для неподготовленной публики нормально. Второй: музыковед должен не подстраиваться под уровень слушателей, а подтягивать их к своему. Вам какой ближе?

— В консерватории моим педагогом был Михаил Львович Мугинштейн. Это яркий автор монографий об операх от восемнадцатого века до современности, среди музыковедов и преподавателей знаковая фигура. И он так сказал: «Музыковед имеет право на приращение смысла». Думаю, можно немного фантазировать, чтобы увлечь публику. Насколько — это уже на совести музыковеда.

— Насколько вообще в Кургане благодатная почва для музыковеда?

— Работа точно есть, специалисты очень нужны. У нас это дефицитная профессия, всех молодых разобрали по школам. В колледже, например, возрастные преподаватели. Понятно, что возможности и площадки в Кургане не такие, как в Москве и Питере, но все равно хочется пополнить штат. Молодые музыковеды, приходите, мы вас ждем.

— С какой аудиторией вам интереснее работать? С искушенной публикой или той, которая классическую музыку обычно вообще не слушает?

— С любой интересно. Для меня тренажер — публика, которая меня не принимает. Это такое испытание, которое нужно преодолеть, чтобы чего-то добиться. Очень люблю работать с детьми, придумываю сказки и викторины для них.

Есть программы для всех: от детского сада до старших классов. Чем старше, тем сложнее их заинтересовать. Некоторые, когда выходят солисты петь оперу, морщатся или зажимают уши. Потом проходит десять минут, и они привыкают. У нас же не только голоса, еще инструменты — скрипка, тромбон.

— Что самое сложное в профессии музыковеда?

— Как раз привлечь молодежь к классической музыке, многие вообще к ней глухи. Здесь нужны свежие идеи, приходится придумывать что-то острое, интересное и небывалое. Например, молодая коллега рассказывала, что однажды смогла привлечь интерес студентов, когда начала рассказывать им про жанр кабаре.

— Считается, что у классической музыки очень высокий порог вхождения. Будто есть два полюса: ты либо эксперт, который ест и спит под какого-нибудь Шостаковича, либо вообще ее не касаешься.

— Да, это популярный стереотип. Мне кажется, надо просто сесть и послушать. Музыка многих композиторов, например, Чайковского понятна чисто интуитивно. И лучше всего она звучит в живом исполнении, в концертном зале. Наушники — это не то, там же запись. Важна еще атмосфера.

Людей, которые жить не могут без классической музыки, в Кургане мало. Но все равно они есть. Некоторые даже возмущались, что стало меньше классических концертов, так болезненно воспринимали.

— Сергей Сергеевич говорил, в филармонии очень большой зал, поэтому его очень тяжело заполнить.

— Не буду спорить. Мы все равно очень благодарны Валентине Шухман за такое здание. Но какой-то бы средний зал нам еще. Один на тысячу двести мест, второй на сто восемьдесят. Нам бы мест триста-четыреста — вообще хорошо было бы.

В январе начнется ремонт, будут обновлять большой зал. Не знаю, где будем проводить концерты. Камерный останется в нашем распоряжении. Может, там.

— Еще Сергей Сергеевич переживал насчет привлечения молодежи.

— Конечно! Спрашивал, что мы делаем не так: и то делаем, и это делаем, и с музыкальными школами сотрудничаем. Сейчас у нас много образовательных программ, пробуем привлекать слушателей с детского возраста.

В других филармониях есть даже музыка для мамочек, которые еще только ждут ребятишек. Музыка для лялечек ползающих. Мы начинаем с первого класса, с шести лет.

Надо пробовать. Никогда не знаешь, что повлияет на будущего слушателя. У моей знакомой, она преподавательница в музыкальной школе, сын сидел на уроках и был просто в шоке: что за кошмар эта музыка. Вдалбливали какие-то этюды, потом не стали мучить ребенка. Он стал отличным врачом, сейчас живет в Томске. И говорит ей: «Мама, я так хочу играть на гитаре, хочу музыкой заниматься». И он начал, просто для своего удовольствия.

— Каких принципов работы придерживаетесь?

— Стараюсь сделать информацию максимально доступной. Последние пять-шесть лет работаю с трио баянистов. Никто не поет, никто не пляшет. Без объяснения будет сложновато. Мы много ездим с ними по разным городам, в том числе курортным. И в санатории Кисловодска публика вообще не в курсе предмета. И вот начинаешь рассказывать что-то об истории, что-то о структуре, какие-то интересные факты: баян дышит. Потом благодарят за объяснение.

— Сейчас волнуетесь перед выходом к слушателю?

— Уже меньше, только перед большими концертами. Сейчас у нас музыкальный фестиваль имени Шостаковича, например. Там такие звезды — да, я волнуюсь.

Было страшно, когда Элисо Вирсаладзе приезжала. Она очень понимающая, критична только к себе, с моей стороны ей все нравилось. Но величина звезды обязывает. Перед образовательной программой или лекцией волнения нет, только радость и творческий экстаз. Хочется же зацепить.

— Случались неожиданные ситуации?

— Дети расшумелись или расшалились, начали драться — бывает, к такому привыкаешь. Однажды точно было неожиданно. Мы были в каком-то техникуме. Не в Кургане, в области. У нас программа, посвященная Дню Победы, сидят такие серьезные парни в камуфляже. Я за кулисами, солистка Нина Тимирбаева поет — и тут поворачивается с совершенно изумленным лицом. Оказалось, в зале началась драка.

Староста или кто-то такой влепил парню затрещину, потому что он невнимательно слушал, тот дал сдачи. Ну и началось. В итоге Нина допела, преподаватель всех рассадил. На следующий год мы с легким ужасом туда ехали. Но перед нами извинились и сказали, что такого больше не будет.

— Вы часто импровизируете?

— Бывает. И иногда, честно говоря, меня заносит — отхожу от темы, например. В этом плане стараюсь за собой следить. Но, мне кажется, живая речь все равно лучше чтения по бумажке. Когда музыковед читает информацию о произведении, ты ему не веришь. Будто он не от себя говорит, а повторяет чьи-то слова.

— Бывает, что музыка вам надоедает?

— Нет, никогда. Музыки мне мало. Навязчивая попсовая музыка может немножечко раздражать — в такси, или когда машина под окнами встанет. Классическую музыку могу слушать бесконечно. Каждый раз удивляюсь и радуюсь, когда сажусь в машину — а у таксиста включено радио «Орфей». Много музыки я еще не охватила, стараюсь найти на это время.

— Вы наблюдали культурную жизнь Кургана на протяжении четырех десятилетий. Что в ней изменилось? Стала богаче или беднее?

— К сожалению, внимания к классической музыке стало меньше. Когда я сюда пришла, было огромное количество концертов за месяц. На заводах и в школах стояли фортепиано. Сейчас мы возим синтезатор, пианино мало где можно встретить. Выросло другое поколение, которое очень сложно приучить к классике.

Недавно сказал студент-музыковед, четвертый курс: «Баха не люблю, не могу слушать». Я порекомендовала пару произведений, напела даже. Говорю: «Разве это плохая музыка, скучная? Она же классная». Говорит: «Ой, а такого я не слушал». Так слушай, деточка.

— Даже у Шостаковича? Его все боятся.

— У него столько песен из фильмов. Романс из «Овода» красивый-красивый, сразу организм расцветает. У каждого композитора есть что-то сложное и трагическое — и что-то для души, для народа, для простых людей.

Фестиваль Шостаковича — грандиозное пиршество. У Олеси Петровой невероятной красоты тембр, второй раз она для нас выступала. Солисты «Урал Опера Балет» исполнили музыку Шостаковича и популярную, и редкую, которая у нас не звучала никогда.

Главной фишкой будет пятый вечер. Выступят солисты оркестра musicAeterna. Это коллектив Теодора Курентзиса, целиком мы его никогда не сможем себе позволить, но вот солисты приедут.

— Концерты фестиваля пользуются успехом?

— К сожалению, не очень. Залы не наполняются. Думаю, тут свою роль сыграла репутация Шостаковича — якобы у него вся музыка сложная. Ставила его своим студентам, спрашивала: «Ну как вам?» Они: «Не зашло. Трагично, смурно». Четвертый курс. Им это не близко совсем. Но нам все равно нужно продолжать стучать, до чьих-то сердец достучимся.

— Какой вы бы хотели видеть филармонию через десять лет?

— Наполненной слушателями. Хочу, чтобы очередь на классические концерты стояла за три квартала, и все друг у друга спрашивали: «Нет лишнего билетика?» И пусть еще будет много молодежи.