Владимир Высоцкий, конечно, вернулся

Вспоминая Владимира Семёновича Высоцкого, так хотелось нечаянно узнать, что он бывал в Кургане. К сожалению, нет. Но всё-таки Высоцкий знал о Кургане и даже дважды звонил сюда. И всё по одному поводу — лечения трудно заживающего перелома руки Пьера, сына Марины Влади. Секретарь Гавриила Абрамовича Илизарова Галина Мартемьяновна Нарыгина рассказала мне:

— Звонок межгорода. Поднимаю трубку. Слышу: «Соедините с Гавриилом Абрамовичем» (Г. А. Илизаров — директор Курганского научно-исследовательского института травматологии и ортопедии — прим. В. А.). Отвечаю: «Его нет, Гавриил Абрамович в отъезде. Что передать?» И в ответ: «Как жаль! Это артист Высоцкий. Я перезвоню». И весь разговор. Я потом всем рассказывала, с кем говорила по телефону. Коротко, но так приятно. И ещё звонил. Но трубку тогда взял главный врач Виктор Михаилович Дякин. О чём говорили, не знаю. Вероятно, по поводу консультации или лечения.

Оказалось, что Высоцкий всё-таки встретился с Илизаровым. Но уже в Москве. Об этом Гавриил Абрамович рассказал мне, когда я спросил его, встречался ли он со знаменитым артистом. Тогда хирург рассказал:

— Мы встретились в министерстве. Высоцкий коротко рассказал историю безрезультатного лечения Пьера во Франции и обратился ко мне за помощью. В то время такое лечение эффективно проводили в Московском ЦИТО (Центральный институт травматологии и ортопедии — прим. В. А.). Что я ему и посоветовал — так проще, а результаты лечения — высокие.

Сегодня, спустя долгие годы после ухода Владимира Семёновича, многим из нас памятно всё, что связано с его именем. Кто-то рассказывает о встречах на его концертах, делится впечатлениями о фильмах, где снимался Высоцкий. Я вспоминаю недолгие встречи с его мамой — Ниной Максимовной Высоцкой — в квартире на Малой Грузинской в Москве, вылившиеся затем в короткую дружбу.

Первая встреча в феврале 1982 года. В квартиру на Малой Грузинской меня взял с собой журналист Феликс Медведев, который готовил статью для «Огонька». Предварительно он позвонил Нине Максимовне и попросил разрешения прийти с товарищем. И сказал: «Он — сибиряк». На что получил разрешение.

Кстати, по поводу сибиряков. За свою не слишком длинную жизнь Высоцкий немало поездил по Северу, гостил у магаданского старателя Вадима Туманова, выступал прямо на приисках. Люди морозного Севера, считал он, самые надёжные. Зная это, Нина Максимовна была не прочь встретиться и со мной — человеком из холодного сибирского края.

В тот тёплый зимний вечер мы долго сидели в квартире Высоцкого. Меня интересовало всё в этом жилище, которое какое-то время было радостным приютом Владимира Семёновича. На кухне был длинный стол, за которым ночами не смолкали разговоры с его друзьями. «Длинный стол и такая же скамья — чтобы разместить как можно больше моих друзей», — говорил Высоцкий. Я держал в руках его гитару, видел старинный кабинетный гарнитур — резной стол с таким же креслом, приобретённый у семьи драматурга Крона. За таким великолепным столом Высоцкий мечтал создавать стихи. Приобретённый гарнитур «из старины» не сразу встал на привычное место. Владимир Семёнович пытался поставить его и там, и сям, но всё не нравилось: то стол с креслом оказывался спиной к дверям, то свет из окна слепил глаза. Но место всё-таки нашлось, и Высоцкий успел порадоваться такому удобству.

О чём при той встрече рассказывала нам мама поэта?

— Мы жили рядом с Рижским вокзалом, на Первой Мещанской. Это было в то время, когда Володя родился. Когда я услышала его первый плач, то сразу отметила для себя: «Какой голос с хрипотцой!». Таким голос и остался у него на всю жизнь. Первую его фразу я услышала летом на крыльце дачи в 41-м году. Маленький Володя громко произнёс: «Вот она, луна». К двум годам уже с выражением читал стихи, которые он легко заучивал. Но шла война. В июле, когда немцы начали бомбить Москву, мы спускались с ним в бомбоубежище, и там он поднимался повыше и громко декламировал: «Товарищ Ворошилов, в нынешний год в Красную армию брат мой идёт».

До девяти лет Володя жил с мамой в эвакуации. Отец — Семён Владимирович — был в действующей армии.

А где было то место в эвакуации?

Нина Максимовна вспоминала:

— В Бузулуке Оренбургской области. Было трудно, жили в селе, иногда я приносила ему стакан молока, а он делился этой ценностью с другими детьми и говорил: «У них здесь нет мамы, им никто не принесёт».

Годы летели, проходила школьная жизнь. А что там, дальше? После окончания десятого класса Володя твёрдо заявил: «Буду поступать в театральный!». Нина Максимовна понимала: сына тянет сцена, он был весь наполнен любовью к театру. Но практичный Семён Владимирович и дедушка сумели отговорить его от театральной карьеры. И у них это получилось. К тому же друг Игорь Кохановский тоже решил поступать в инженерно-строительный. Вот так, на пару с ним, Володя написал заявление в МИСИ и успешно поступил.

Но особого рвения к учёбе в этом серьёзном техническом вузе Володя не проявлял. Нина Максимовна вспоминала: «То пил кофе, то просто ходил по комнате, думая о чём-то своем. Бывало, что допоздна сидел с ребятами за чертежами, что-то чертил. А однажды я была свидетелем его нервного срыва. Слышу крик Володи: «Всё, больше не учусь! Хватит!». Я зашла в комнату и вижу, как Володя выплескивает тушь на чертёж». Тот «исторический» чертеж Нина Максимовна бережно хранила дома.

Его ещё долго отговаривали от поступления в театральный, что-то внушали, советовали. Говорили: «Вот если бы у тебя была такая фамилия, как Качалов или Массальский, тогда ещё можно надеяться на то, что поступишь на артиста. А так, что — Высоцкий…».

…В тот вечер мы с Феликсом Медведевым запозднились. Нине Максимовне была приятна наша компания. Она провела меня по всей большой квартире. Заглянули в недостроенную комнатку-сауну, которую он так мечтал иметь. Зашли в спальню, где на подиуме стояла большая кровать — на ней он провёл последние часы жизни. На покрывале лежала засохшая роза. Рядом сиротливо прислонилась к стене гитара с двумя грифами. В кабинете увидел его библиотеку, которую Высоцкому помогал собирать мой московский друг. Последнее приобретение — четырехтомный словарь Даля.

Сколько потом было таких встреч с мамой Владимира Семёновича! И каждая из них была особенной. Я ехал в столицу и обязательно звонил Нине Максимовне. Она приглашала меня совершить почти ежедневный для нее ритуал — сходить ближе к вечеру на Ваганьковское, на могилу сына. Вместе с ней частенько была добровольная помощница — Елизавета Моисеевна, учительница одной из московских школ. Мы наводили на могиле порядок: разбирали цветы, благо, их было так много: ярко-красные розы и гвоздики, тюльпаны, другие цветы. Было ощущение невероятного людского поклонения.

Откуда в нём было такое точное познание войны, которое оставило отпечаток на его песнях?

Кто-то даже считал, что автор песен — человек, воевавший на Великой Отечественной. Он, по-детски остро переживший войну, эвакуацию, впитавший в себя разговоры с отцом, Семёном Владимировичем, который защищал Москву и брал Берлин, не мог не знать, что такое война. При переездах он видел, конечно, военные составы, бойцов, направляющихся на фронт, раненых, которых перевозили на лечение в глубокий тыл, эвакуированных в товарных вагонах, — всё это оставило глубокий след в его детской памяти. А потом ещё и творческое переосмысление того самого военного времени. Вот поэтому так понятны и осмысленны его песни о войне: о смерти истребителя, о друге, который не вернулся из боя, о братских могилах, на которых не ставят крестов…

Гитара у Володи появилась в день его семнадцатилетия. Его никто не учил игре на семиструнке. Чаше всего мелодию сам подбирал, строил аккорды и напевал. Но уже в театральном гитара зазвучала по-особенному. Появились первые его песни, которые понравились товарищам. На студенческих вечеринках и концертах он уже пел.

Не все его музыкальные опусы нравились маме. В тех, которые называла блатными, было много откровения и, как ей казалось, чего-то непристойного. Вот если бы романс! Да и какой он исполнитель романсов, если характер у него стремительный, взрывной?!

А потом она прислушалась к одной из песен — «Охота на волков». Услышала текст, мелодию и поняла — это глубоко, это задевает душу. Так и стала «Охота на волков» самой её любимой песней. А песня уже «путешествовала» по всей стране. Евгений Евтушенко прислал с Севера телеграмму: «Слушали твою песню двадцать раз подряд. Становлюсь перед тобой на колени».

И Нина Максимовна поняла: его песни — это его характер, продолжение его жизни. Когда он приходил к ней с магнитофоном, она уже знала: сейчас услышит новые песни. И уже старалась внимательно прислушаться к тому, о чём пел Володя. А уже после фильма «Вертикаль», после того, как там прозвучали щемящие сердце песни, Нина Максимовна убедилась: это здорово и не каждому суждено так петь.

Она пережила своего сына на 23 года: умерла 7 сентября 2003 года на 92-м году жизни и была похоронена рядом с его могилой. Чуть ли не четверть века судьба отвела ей жить воспоминаниями о сыне. Она участвовала во многих его вечерах памяти. Её с почтением называли матушкой Высоцкого, и вместе с его сыновьями Никитой и Аркадием она старалась быть главным хранителем его памяти.

«Я, конечно, вернусь» — песня-исповедь Высоцкого, наполненная верой в будущее. Конечно же, Высоцкий вернулся…